ШЕСТОЕ ПИСЬМО
Jan. 15th, 2017 05:52 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mrka16 августа 1952 г.
Гудаута
Прости за карандаш, Витюшка!
Пишу в станционном буфете в ожидании поезда, который отвезет нас из благословенной Гудауты в Афон. Дни бегут стремительно, а моё описание путешествия медленно плетётся позади. Не миновать мне писать тебе последние письма из Ленинграда.
Вот мы уже уезжаем из Гудауты, а моё последнее письмо было посвящено описанию 6 августа.
Переходим к 7 августа. В этот день мы были свидетелями интересного зрелища. Мы шли в столовую. Внезапно мы услышали вдалеке какие-то странные дикие вопли: «Ау-ау-ааа!», «Ау-ау-ааа!». Подойдя поближе, мы увидели большую толпу народа около какого-то дома. К забору привязаны оседланные верховые лошади, во дворе дома разбиты палатки. Оказалось – это абхазские похороны.
Я зашёл во двор. В самой большой палатке, увеланной великолепными коврами, на кровати лежит труп покойного. Вокруг сидят родственники, хорошом на два голоса издающие вышеописанные вопли. Это даже уже не вопли, но и не песня, а нечто среднее. По приезде попробую исполнить тебе это. При каждом стоне родственники в такт царапают себе ногтями лица, причём дальние родственники выполняют обряд вполне добросовестно – лица их окровавлены и исцарапаны так, что страшно смотреть.
В другой палатке накрыт стол человек на 40-50. На столе – вино, сыр, лепёшки. Это угощают родичей, съехавшихся со всей Абхазии. Подкрепившись, они идут прощаться с покойным. Подойдя к покойнику, каждый родич испускает дикие рыдания и, закрыв лицо платком, выходит со двора. Выйдя, он отнимает платок от глаз – лицо его совершенно спокойно и равнодушно, он отходит к забору и мирно беседует с прочими гостями. Похороны эти поразили меня странным смешением азиатчины и европеизма. Странно смотреть на толпу абхазцев, в которой живописно перемешаны домотканые бешметы, примитивные войлочные шляпы, кинжалы, мягкие ноговицы из козьей кожи с европейскими костюмами, платьями из штапельного полотна и капроновыми чулками. Странно и почему-то грустно слышать, как первобытные дикие вопли перемешиваются с вполне цивилизованными звуками траурного марша Шопена, который исполняет духовой оркестр, привезенный на грузовом автомобиле. Вообще экзотика здесь умирает, и всё очень похоже на какой-нибудь Сестрорецк или Зеленогорск, если не считать пальм, бананов, олеандров и прочей экзотики.
Продолжаю в Афоне (о котором много речи впереди) на телеграфе.
8 и 9 августа:
В уборной
(нравоучительная поэма)
Проклятье грязным помидорам!
Лежу, схватившись за живот.
Я боле вовсе не запором –
Отнюдь не им – наоборот.
Как борзый конь летит на скачки,
Как мчится к финишу мотор,
Стремглав, хотя и на карачках,
Бегу в сортир во весь опор.
Салол и дисульфан не в силах
Мои мученья умалить.
Боюсь не стал бы мне могилой
Сортир. О боже, как мне быть?
Не испытай подобных мук ты,
И избегай лихой беды:
Не ешь немытыми ты фрукты,
Не пей, мой друг, сырой воды!
Надеюсь (по правде сказать, не очень), что Вас не шокирует эта дурно пахнущая поэзия. Но, как сказано в библии, «кому повем печаль мою?»
10 августа. Ура! Я снова здоров и весел. Продолжаю купаться, загорать и попутно изучать город и наблюдать местные нравы.
Гудаута (по-абхазски), Гудаути (по-грузински) или Гудауты (по-русски) – районный центр Абхазской АССР – весьма скучное место. Это не блестящий курортный центр, как Сочи, Гагры или Новый Афон, а скорее, дачное место, куда приезжают целыми семействами с севера – русские, с юга – грузины и армяне. Соответственно этому характеру городка, вся экзотическая ботаника не имеет здесь того блестящего вида, как в других местах. Имеется табачная фабрика, которая работает только осенью, после снятия урожая, винзавод и, кажется, всё. Базар здесь, как и всё остальное, совершенно не имеет яркого восточного колорита, если не считать нехватки весов и гирь, так что вместо последних часто служат камешки (отнюдь не проверяемые государственной пробирной палатой).
Главная улица замощена асфальтом, освещена электричеством, на ней , помещается ресторан «Колхида», различные столовые, закусочные и магазины. Половина остальных улиц усеяна чрезвычайно острыми камешками, ходить по которым возможно только для индийских факиров и сектантов-самоистязателей (говорят, что это подготовка к асфальтированию), а остальные, слава богу, покрыты патриархальной травкой, по которой мирно ходят собаки, свиньи, коровы и люди. Больше о Гудаутах, кажется, сказать нечего.
11 августа. Продолжаем отдыхать и присматриваться к населению, которое состоит из двух резко отличающихся друг от друга категорий: местных и отдыхающих. Об отдыхающих сказать нечего – они такие же как в какой-нибудь Вырице – отнюдь не курортные пижоны, а на местных жителей стоит потратить несколько слов.
Причудливая смесь азиатчины и цивилизации, о которой я уже писал, - наиболее характерная черта. Базар, например, хотя и вполне не восточный, но разменять на нём 50, не говоря уже 100, рублей, совершенно невозможно. Я без улыбки не могу вспомнить, как я бегал по всему городу, чтобы разменять 100 руб. Продавцы в магазинах и ларьках делали испуганное лицо, отмахивались обеими руками, как будто увидели ядовитую змею, и кричали дрожащими голосами: «нет, не, нет!» Пришлось пойти в сберкассу. Кассирша деловито взяла банкноту из моих рук, пристально посмотрела на неё на свет, потом зачем-то обнюхала её со всех сторон, затем вручила её мне со словами: «Не меняем. Банк меняет». Доведенный до грани бешенства, я ринулся в банк. Только там мне и разменяли деньги.
Другой особенностью здешнего торгового мира является невероятная слабость в арифметике продавцов, официантов и пр. Особенно забавно, что они всегда упорно настаивают на своей ошибке, причём, конечно, всегда ошибаются не в вашу пользу. Мне нужно было уплатить 76 рублей. Я подал кассиру три 25-рублёвых бумажки и трешницу. Он, вместо того, чтобы дать сдачи, потребовал ещё два рубля, и мне пришлось 15 минут убеждать его, что два рубля должен не я ему, а он мне. Официантки в ресторанах и столовых ходят с маленькими счётами и обсчитывают вас немилосердно. Когда им на это указывают, они обижаются и в доказательство своей правоты приносят другие счёты, размером побольше, на которых получают тот же завышенный результат.
12 августа. Ложась спать, я услышал за забором голоса. Проходила компания пьяных молодых абхазцев. Один из них заунывным голосом тянул какую-то восточную мелодию. Я прислушался. Песня была на ломаном русском языке:
Ой, какой интересны-и-и-й
У тебе сиськи-и-и!
В этих строчках, видимо, и заключена вся современная восточная эстетика, эротика, экзотика и проч. и проч.
Но это, так сказать, самодеятельность. С музыкальной «культурой» более высокого разряда я познакомился накануне в ресторане «Колхида». Колхида, как известно, так страна, в которую отправились аргонавты в поисках золотого руна. Среди них, кажется, находился сладкогласный певец Орфей, который перещеголял своим пением сирен и пленил самого морского царя. В ресторане «Колхида» Орфея заменял два подозрительного вида восточных человека, один из которых играл на аккордеоне, а другой на гитаре. Гитарист кроме того невообразимо мерзким голосом пел какие-то восточные песни, а затем, очевидно решив сделать приятное русским посетителям, завопил:
Быжьал бра-а-адьяга Сахалы-ы-ына!
Впечатление было незабываемым.
Ну, конечно, скоро уж встретимся, чертёнок сероглазый. Скучно мне стало без тебя.
Гудаута
Прости за карандаш, Витюшка!
Пишу в станционном буфете в ожидании поезда, который отвезет нас из благословенной Гудауты в Афон. Дни бегут стремительно, а моё описание путешествия медленно плетётся позади. Не миновать мне писать тебе последние письма из Ленинграда.
Вот мы уже уезжаем из Гудауты, а моё последнее письмо было посвящено описанию 6 августа.
Переходим к 7 августа. В этот день мы были свидетелями интересного зрелища. Мы шли в столовую. Внезапно мы услышали вдалеке какие-то странные дикие вопли: «Ау-ау-ааа!», «Ау-ау-ааа!». Подойдя поближе, мы увидели большую толпу народа около какого-то дома. К забору привязаны оседланные верховые лошади, во дворе дома разбиты палатки. Оказалось – это абхазские похороны.
Я зашёл во двор. В самой большой палатке, увеланной великолепными коврами, на кровати лежит труп покойного. Вокруг сидят родственники, хорошом на два голоса издающие вышеописанные вопли. Это даже уже не вопли, но и не песня, а нечто среднее. По приезде попробую исполнить тебе это. При каждом стоне родственники в такт царапают себе ногтями лица, причём дальние родственники выполняют обряд вполне добросовестно – лица их окровавлены и исцарапаны так, что страшно смотреть.
В другой палатке накрыт стол человек на 40-50. На столе – вино, сыр, лепёшки. Это угощают родичей, съехавшихся со всей Абхазии. Подкрепившись, они идут прощаться с покойным. Подойдя к покойнику, каждый родич испускает дикие рыдания и, закрыв лицо платком, выходит со двора. Выйдя, он отнимает платок от глаз – лицо его совершенно спокойно и равнодушно, он отходит к забору и мирно беседует с прочими гостями. Похороны эти поразили меня странным смешением азиатчины и европеизма. Странно смотреть на толпу абхазцев, в которой живописно перемешаны домотканые бешметы, примитивные войлочные шляпы, кинжалы, мягкие ноговицы из козьей кожи с европейскими костюмами, платьями из штапельного полотна и капроновыми чулками. Странно и почему-то грустно слышать, как первобытные дикие вопли перемешиваются с вполне цивилизованными звуками траурного марша Шопена, который исполняет духовой оркестр, привезенный на грузовом автомобиле. Вообще экзотика здесь умирает, и всё очень похоже на какой-нибудь Сестрорецк или Зеленогорск, если не считать пальм, бананов, олеандров и прочей экзотики.
Продолжаю в Афоне (о котором много речи впереди) на телеграфе.
8 и 9 августа:
В уборной
(нравоучительная поэма)
Проклятье грязным помидорам!
Лежу, схватившись за живот.
Я боле вовсе не запором –
Отнюдь не им – наоборот.
Как борзый конь летит на скачки,
Как мчится к финишу мотор,
Стремглав, хотя и на карачках,
Бегу в сортир во весь опор.
Салол и дисульфан не в силах
Мои мученья умалить.
Боюсь не стал бы мне могилой
Сортир. О боже, как мне быть?
Не испытай подобных мук ты,
И избегай лихой беды:
Не ешь немытыми ты фрукты,
Не пей, мой друг, сырой воды!
Надеюсь (по правде сказать, не очень), что Вас не шокирует эта дурно пахнущая поэзия. Но, как сказано в библии, «кому повем печаль мою?»
10 августа. Ура! Я снова здоров и весел. Продолжаю купаться, загорать и попутно изучать город и наблюдать местные нравы.
Гудаута (по-абхазски), Гудаути (по-грузински) или Гудауты (по-русски) – районный центр Абхазской АССР – весьма скучное место. Это не блестящий курортный центр, как Сочи, Гагры или Новый Афон, а скорее, дачное место, куда приезжают целыми семействами с севера – русские, с юга – грузины и армяне. Соответственно этому характеру городка, вся экзотическая ботаника не имеет здесь того блестящего вида, как в других местах. Имеется табачная фабрика, которая работает только осенью, после снятия урожая, винзавод и, кажется, всё. Базар здесь, как и всё остальное, совершенно не имеет яркого восточного колорита, если не считать нехватки весов и гирь, так что вместо последних часто служат камешки (отнюдь не проверяемые государственной пробирной палатой).
Главная улица замощена асфальтом, освещена электричеством, на ней , помещается ресторан «Колхида», различные столовые, закусочные и магазины. Половина остальных улиц усеяна чрезвычайно острыми камешками, ходить по которым возможно только для индийских факиров и сектантов-самоистязателей (говорят, что это подготовка к асфальтированию), а остальные, слава богу, покрыты патриархальной травкой, по которой мирно ходят собаки, свиньи, коровы и люди. Больше о Гудаутах, кажется, сказать нечего.
11 августа. Продолжаем отдыхать и присматриваться к населению, которое состоит из двух резко отличающихся друг от друга категорий: местных и отдыхающих. Об отдыхающих сказать нечего – они такие же как в какой-нибудь Вырице – отнюдь не курортные пижоны, а на местных жителей стоит потратить несколько слов.
Причудливая смесь азиатчины и цивилизации, о которой я уже писал, - наиболее характерная черта. Базар, например, хотя и вполне не восточный, но разменять на нём 50, не говоря уже 100, рублей, совершенно невозможно. Я без улыбки не могу вспомнить, как я бегал по всему городу, чтобы разменять 100 руб. Продавцы в магазинах и ларьках делали испуганное лицо, отмахивались обеими руками, как будто увидели ядовитую змею, и кричали дрожащими голосами: «нет, не, нет!» Пришлось пойти в сберкассу. Кассирша деловито взяла банкноту из моих рук, пристально посмотрела на неё на свет, потом зачем-то обнюхала её со всех сторон, затем вручила её мне со словами: «Не меняем. Банк меняет». Доведенный до грани бешенства, я ринулся в банк. Только там мне и разменяли деньги.
Другой особенностью здешнего торгового мира является невероятная слабость в арифметике продавцов, официантов и пр. Особенно забавно, что они всегда упорно настаивают на своей ошибке, причём, конечно, всегда ошибаются не в вашу пользу. Мне нужно было уплатить 76 рублей. Я подал кассиру три 25-рублёвых бумажки и трешницу. Он, вместо того, чтобы дать сдачи, потребовал ещё два рубля, и мне пришлось 15 минут убеждать его, что два рубля должен не я ему, а он мне. Официантки в ресторанах и столовых ходят с маленькими счётами и обсчитывают вас немилосердно. Когда им на это указывают, они обижаются и в доказательство своей правоты приносят другие счёты, размером побольше, на которых получают тот же завышенный результат.
12 августа. Ложась спать, я услышал за забором голоса. Проходила компания пьяных молодых абхазцев. Один из них заунывным голосом тянул какую-то восточную мелодию. Я прислушался. Песня была на ломаном русском языке:
Ой, какой интересны-и-и-й
У тебе сиськи-и-и!
В этих строчках, видимо, и заключена вся современная восточная эстетика, эротика, экзотика и проч. и проч.
Но это, так сказать, самодеятельность. С музыкальной «культурой» более высокого разряда я познакомился накануне в ресторане «Колхида». Колхида, как известно, так страна, в которую отправились аргонавты в поисках золотого руна. Среди них, кажется, находился сладкогласный певец Орфей, который перещеголял своим пением сирен и пленил самого морского царя. В ресторане «Колхида» Орфея заменял два подозрительного вида восточных человека, один из которых играл на аккордеоне, а другой на гитаре. Гитарист кроме того невообразимо мерзким голосом пел какие-то восточные песни, а затем, очевидно решив сделать приятное русским посетителям, завопил:
Быжьал бра-а-адьяга Сахалы-ы-ына!
Впечатление было незабываемым.
Ну, конечно, скоро уж встретимся, чертёнок сероглазый. Скучно мне стало без тебя.
